Погостный пастух

Когда молчат собаки

В нашей деревне собака - это не охрана. Это барометр. Если ночью по улице кто-то идёт, псы знают раньше людей: сначала настораживаются, потом лениво тявкнут, потом разойдутся, как водится. И даже если совсем ни черта не видно, по одному только лаю можно понять: чужой или свой. А тут тишина! Это случилось не в один вечер - дня три подряд. Сначала я заметил на улице, по дороге в магазин: идёшь мимо дворов, а в ответ - ни одного “гав”. Потом ночью, когда выходишь на крыльцо покурить: деревня лежит, как придавленная.

Сначала я подумал - отстрелили. Бывает: приедут городские, послушают ночь, а ночью собака кажется чем-то лишним. Потом подумал - потравили. Тоже бывает: крысы, яд, всё это. Но на дворе стоял февраль, снег чистый, следы свежие, а собаки… живые. Просто молчали.

Я видел, как Шмель у Кольки Нечаева сидит у будки и смотрит на дорогу, будто в неё гвоздь вбили. Уши стоят, шерсть на загривке дыбом, пасть приоткрыта и ни звука. Подойдёшь ближе, он отводит глаза, как виноватый. Будто ему приказали: не смей. И тишина от этого была хуже любого воя. Такая, что собственные шаги казались лишними.

Старик у остановки

Я тогда подрабатывал: на своей «Ниве» возил посылки и лекарства, кому в райцентр, кому обратно. Фельдшерша Валя просила: «Ты всё равно по ночам не спишь, а люди старые, давление, сердце…». В тот вечер я возвращался поздно. Дорога блестела, как рыбья чешуя: ледяная корка, под ней тёмная каша. Фары выхватывали столбы и пустые ворота дворов, а дальше - только лес и дымка.

У остановки, где обычно тусуются школьники, стоял человек. Один. Согнутый, как бы сжатый в себе. В тулупе не по размеру, то ли большой, то ли чужой. И посох в руке: не палка, а именно посох, с кривым верхом, как пастушья клюка. Я притормозил машинально. В деревне так: если ночью кто-то стоит, значит, беда или нужда.

Далеко? - спросил я, опуская стекло.

Он поднял голову, и я не сразу понял, сколько ему лет. Лицо было не старое даже, а выцветшее, как ткань на солнце. Глаза спокойные, но не мои глаза. Не человеческие. Так смотрят на скотину: без злости и без интереса.

До ворот, - сказал он.

Голос у него был мягкий, глухой, будто из шерсти. Но в этом «до ворот» было что-то такое, что у меня холодок прошёл по спине. Потому что каких ворот? У нас ворот - на каждом дворе.

До чьих ворот? - уточнил я.

Он помолчал. Не как человек, который вспоминает, а как человек, который решает: можно ли мне это знать.

До тех, - наконец произнёс он. - Где не шумят.

Я должен был уехать. Это было очевидно. Но я не уехал. И потом долго думал: что во мне щёлкнуло? Жалость? Любопытство? Или то, что у него в голосе уже была уверенность, будто я всё равно повезу. Он сел на заднее сиденье, не спросив. Сел тихо, как тень. Тулуп пах сыростью и землёй - не болотом, а именно свежевскрытой землёй, как возле могилы.

Ворота не там

Сначала он молчал. Я ехал по главной, к выезду из деревни и думал, сейчас скажет «налево» или «на Петровский конец». Но он не сказал.

Ты… куда? - спросил я, не выдержав.

Прямо, - ответил он.

И правда: мы выехали за последние дома, туда, где начинается поле и дальше лес. Небо было низкое, луна будто застряла в дымке. Снег под фарами казался синеватым, как рыбное брюхо. Через минут десять старик снова сказал:

Тише.

Я сбросил газ, хотя и так ехал осторожно. И тут понял: вокруг стало иначе. Не просто «тихо». А как будто кто-то выкрутил звук до нуля. Даже мотор «Нивы» звучал глухо, как под подушкой. Я повернул голову к окну и увидел ворота.

Два столба из тёмного дерева, перекладина сверху, а на ней, что-то вроде старой резьбы, которую давно не видно на обычных дворах. Снег на перекладине лежал ровно, будто никто не трогал его годами. И самое странное: ворот раньше здесь не было. Тут поле. Здесь только колея и редкие кусты. Я затормозил.

Приехали? - спросил я.

Старик не ответил сразу. Он наклонился вперёд, будто прислушался к чему-то за стеклом. Потом взялся за ручку двери.

Не оглядывайся, - сказал он так спокойно, будто просил не забыть выключить свет. - И не называй по имени никого. Ни в машине, ни в голове.

Я хотел спросить «зачем», но язык прилип к нёбу. Он вышел. И сделал шаг к воротам. В этот момент у меня внутри поднялось странное сопротивление: не страх даже, а упрямство. Я уже протянул руку, чтобы включить дальний, осветить ворота получше, и вдруг… не смог. Пальцы будто не слушались. Как во сне, когда пытаешься бежать, а ноги ватные. Старик поднял посох и легко постучал им по снегу. Один раз. Второй.

Ну что, - произнёс он. - Пересчитаемся.

И тогда он начал говорить имена.

Перекличка

Он произносил их негромко, почти ласково, как пастух на лугу:
- Федот…
Пауза.
И где-то в темноте, не дальше пары метров, что-то зашевелилось. Будто кто-то поднялся с земли и стряхнул с себя снег.

- Марья…
Опять пауза.
И снова шорох, но уже с другой стороны.

Я сидел, вцепившись в руль так, что побелели костяшки. Сердце стучало редко и тяжело, как молот по наковальне. Я пытался убедить себя: это ветер, это мыши в снегу, это моя голова. Но ветра не было.
И шорох был слишком…. Тяжёлый. С усилием. Как когда встаёшь после долгого сидения, и суставы не хотят.

Он называл тех, кого я знал. И тех, кого не знал - старые имена, редкие, будто с кладбищенских фотографий. Он говорил их так, будто не вспоминал, а отмечал. И каждый раз после имени отвечала земля. Собаки в деревне молчали, потому что это было не их дело. Потому что это был счёт, по которому им не положено гавкать.

Я хотел закрыть уши и не смог. Хотел завести машину и уехать и тоже не смог. Стартер в голове щёлкнул, но руки не двинулись. Старик вдруг замолчал. Долго. Потом чуть повернул голову, не ко мне, а будто к самому воздуху у ворот.

А этот… - сказал он и будто прислушался. - Этот ещё спорит.

Я не понял, о ком он. И тогда он произнёс моё имя. Не громко. Не угрожающе. Просто как факт. Как отметку в тетради. Я почувствовал, как у меня внутри всё проваливается, как лифт без троса. И самое страшное, в эту секунду мне захотелось ответить. Откликнуться. Сказать «я здесь». Как будто это нормально, как будто это обычная перекличка на школьной линейке.

Я открыл рот и ничего не сказал. Не смог. Старик слегка качнул головой, будто разочарованно.

Ничего, - произнёс он. - Доведём.

И постучал посохом третий раз. Откуда-то сзади, из темноты, в которой ничего не было, вдруг пришёл звук - влажный, тяжёлый. Как шаг по рыхлому снегу. И ещё один. И ещё. Не быстро. Ровно. Целенаправленно. Я не оглянулся. Я смотрел на лобовое стекло, на ворота, на старика, который стоял спокойно, как хозяин.

Шаги приблизились настолько, что я почувствовал, как задняя подвеска машины чуть просела. Будто кто-то сел на багажник. Тихо, без скрипа. В салоне стало холоднее. Стекло покрывалось тонким узором инея, как в детстве на окнах. И в этом узоре я вдруг увидел - не глазами, а ощущением - отпечаток ладони. Не на стекле. На воздухе. Как будто кто-то приложился к машине изнутри.

Старик снова заговорил. Но уже не имена, а что-то похожее на благодарность.

Помяни, - сказал он.

Слово было простое. Но в нём было то, что говорят не живым. Так говорят на поминках, когда хлеб берут из общей тарелки и не благодарят, а поминают. Я проглотил слюну и в этот момент всё отпустило. Как будто верёвку с руки сняли. Руки ожили.

Я завёлся с первого раза. Не знаю, как развернулся. Не помню, как нашёл дорогу назад. Я просто ехал, не глядя в зеркала, потому что знал: если посмотрю - увижу что-то, чего не развижу потом до конца жизни.

Утро

Утром деревня была обычной: дым из труб, хруст снега, куры у Нечаевых. И собаки снова лаяли. Шмель, увидев меня, вдруг залаял так яростно, будто всю ночь копил воздух. Подбежал к калитке, уткнулся носом в щель и завыл, но не на меня, а куда-то за моё плечо.

Я поднялся на крыльцо и увидел на досках след. Не подошвы, не сапога. След клюки: две небольшие вмятины от опоры и дугообразная царапина. И рядом отпечаток ладони. Большой. Словно кто-то опёрся, когда поднимался.

Я хотел сказать себе: «Ну и что. Любой мог зайти». Но я знал: ночью я никого не подвозил до моего двора. Я вообще ночью не возвращался домой - я вернулся, как будто меня выбросило на окраине и дальше я дошёл пешком.

Валя-фельдшерша позвонила ближе к обеду.

Ты живой? - спросила она странным голосом.

Вроде, - ответил я и сам услышал, как неправильно это звучит.

Тогда не ходи сегодня на погост, - сказала Валя. - И вообще… не ходи туда, пока снег не сойдёт.

С чего бы? - попытался я пошутить.

Она замолчала. Потом сказала тихо:

Потому что ночью кто-то открывал ворота. А ворота… у нас только одни.

И добавила ещё тише, будто боялась, что услышат:

И перекличка была. Слышали. Думали - ветер. А собаки молчали.

Я положил трубку и стоял на кухне, глядя на свои ботинки. На подошве, в протекторе, забилась серая пыль. Не грязь. Не песок. Пыль, как на старых надгробиях, когда рукой проведёшь и пальцы станут серыми. Я пошёл к умывальнику, включил воду. Вода пахла землёй.

И тут я понял, что самое страшное произошло не ночью. Самое страшное, что я запомнил, как хочется ответить, когда называют твоё имя. И если следующей ночью я услышу этот мягкий, шерстяной голос у калитки, мне будет трудно удержаться, чтобы не сказать: Я здесь.